Аркадий Полонский

О ГЛАГОЛАХ В ПОЭЗИИ ТЮТЧЕВА

 

 



Глагол наиболее информативно-насыщенная и активная часть речи, обозначающей процесс (действия, состояния, отношения) в категориях вида, залога, наклонения, времени, лица, числа и даже рода (в формах прошлого времени и сослагательного наклонения). Атрибутивные формы глагола (причастия, деепричастия) совмещают значения соответственно глагола и прилагательного, глагола и наречия. Употребление глаголов в устной речи определяет её темп и динамичность, делают речь выразительно-краткой, убедительной («Пришёл, увидел, победил» – Ю.Цезарь, «Бороться и искать, найти и не сдаваться» – А.Теннесси, «Улисс»).

Мастером использования палитры возможностей глагола для отображения душевного настроя в мелодию стиха был Фёдор Иванович Тютчев. Его удивительная способность к концентрации мысли, удивлявшая Н.Некрасова, отечественных филологов (Ю.Тынянова, Ю.Лотмана и др.), зарубежных славистов (Д.Чижевского, Альмут Шульце), предопределила создание в русской поэзии лаконичных композиционно-завершённых малых стихотворных форм, в которых главная роль в управлении поэтическим процессом отведена глаголу. Развитие действия происходит как последовательное изменение качественных свойств. Частым приёмом поэта является введение оппонирования типа: «быстро-медленно», «движение вверх-вниз», «ночь-день» и др.

Ярким примером воплощения поэтического идеи на основе разнообразия глагольных свойств является одно из самых замечательных в русской поэзии и творчестве Тютчева стихотворение «Silentium!» («Молчание!» лат.), созданное в Мюнхене в начале 30-х гг. Его первая публикация состоялась в 1833 году в газете «Молва», (Тютчеву исполнилось 29), вторая – в 1836 году в «Современнике»:  

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои –

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезды в ночи, –

Любуйся ими – и молчи.

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи, –

Питайся ими – и молчи.

Лишь жить в себе самом умей –

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум;

Их оглушит наружный шум,

Дневные разгонят лучи, –

Внимай их пенью – и молчи!..

Образность «Silentium’a» довольно скупо передана немногими тропами и эпитетами. Сжатый до конспективности текст несёт энергетический заряд более сильный, чем пространное изложение. Экспрессию усиливают сквозная мужская рифма и одиннадцать глаголов в повелительной форме. Взрывная лаконичность тютчевских слов была услышана всей читающей Россией. У Тютчева нет иного стихотворения, которое бы вызвало столько толкований, бескомпромиссных споров, оригинальных умозаключений, дискуссионных статей, глубоких литературоведческих исследований. Ни один известный поэт, писатель, филолог не оставил «Silentium!» вне своего внимания. Уже в 1836 году князь Иван Гагарин в письме от 12/24 июня сообщал Фёдору Ивановичу о восторженной реакции Пушкина и его окружения на «Silentium!»: «Я был в восхищении, в восторге, и каждое слово, каждое замечание, в особенности Жуковского, все более убеждало меня, что они (Жуковский и Вяземский) верно поняли все оттенки и всю прелесть этой простой и глубокой мысли....Через день о них узнал и Пушкин, я его видел после того; он ценит их как должно и отзывался мне о них весьма сочувственно». Гагарин имел в виду фразу: «Мысль, изреченная есть ложь».

Известно, какое огромное впечатление произвело глубокомыслие тютчевского стиха на Льва Толстого, Ивана Тургенева.

Поэты-философы Дм. Мережковский (в 1892 г.), Вяч. Иванов (в 1910 году) рассматривали упомянутый тютчевский стих как важное доказательство преемственности в русской литературе между символистами и поздними романтиками.

В докладе о символизме Вяч. Иванов говорит, что «парадоксом-признанием «Мысль изреченная есть ложь» Тютчев обнажает болезненно пережитое современною душой противоречие потребности и невозможности высказать себя». Он пишет: «И применима ли, наконец, формальная логика слов-понятий к материалу понятий-символов? <…> Мысль изреченная есть ложь. Я не люблю злоупотреблять этим грустным признанием Тютчева, мне хочется думать, что в нем запечатлелась не вечная правда, а основная ложь нашей расчлененной и разбросанной культурной эпохи».

Как бы возражая Вяч. Иванову, композитор Николай Метнер стих Тютчева воспринял строго логически: «...я положительно пришёл к тому заключению, что тютчевская «мысль изреченная есть ложь» - есть ложь! (Хотя бы потому уже, что она уже изречённая)». В понимании Метнера мысль обязательно соответствует её изречению, и с точки зрения такого понимания композитор упрекнул Тютчева в противоречивости. Композитор не понял поэта. Метнер, автор большой музыкальной тютчевианы, позже ощутил глубину тютчевского стиха и украсил свое творчество одноимённым романсом.

Не понял поэта и философ-писатель Фёдор Степун. В небольшой статье о Пушкине (Мюнхен, 1962) он, анализируя пушкинское стихотворение «Пророк», вдруг решается на противопоставление: «...Знаменитые строчки Тютчева «Мысль изреченная есть ложь» он (Пушкин) никогда не повторил бы, во всяком случае, не отнес бы к своему творчеству. Он определенно любил свет разума, его божественную ясность». Почему Ф. Степун предположил, что тютчевская строка не была бы принята Пушкиным? Тут не требуется сослагательного наклонения: известен вышецитированный восторженный отзыв Жуковского, Вяземского и самого Пушкина.

В признаниях−откровениях Альфреда Шнитке «Покаянные мысли» суть тютчевской идеи воспринимается в виде бесконечного круга, которому уподоблено композиторское творчество (вероятно, не только композиторское!): «Здесь некий бесконечный круг. Как только ты говоришь, что мысль изреченная есть ложь, то она перестает быть ложью, а становится правдой. Но в ту же секунду, как ты осознаешь, что в данном случае догнал хвост, ложь перестала быть ложью и стала правдой, ты в этот же момент обрушиваешься опять в ложь. Вот бесконечный путь. И то же самое с музыкой».

На «Silentium!» откликнулись и поэты серебряного века, акмеисты, символисты. У Осипа Мандельштам, почитателя Тютчева, также написано одноименное стихотворение. В поэзии Аполлониуса Мальтица, коллеги и родственника Тютчева, есть сочинение под названием «Silentium», изданное в Мюнхене в 1838 году (т.е. после публикации тютчевского стихотворения в «Современнике») с подзаголовком «Ein Lustspiel m. Gesang» («Веселая игра с пением»), объем сочинения 55 страниц…

Несоответствие мысли её словесному выражению обсуждалось ещё античными философами. Эпименид Критcкий в 6-м веке до н.э. назвал эту неэквивалентность «Парадоксом лжеца». Афоризм «Мысль изреченная есть ложь» известен в учениях мыслителей Индии, Китая, Ближнего и Среднего Востока. Богословские толкователи Библии, комментируя в недельных чтениях конфликтную ситуацию из 12-й главы книги «Числа», радикально настаивают, «что информация объективной не бывает, что мысль изреченная – воистину ложь».

По мнению К.Бальмонта, «Тютчев понял необходимость того великого молчания, из глубины которого, как из очарованной пещеры, озарённой внутренним светом, выходят преображённые прекрасные призраки». Культ молчания проповедовали философы античности, в частности пифагорейцы. Девиз древних магов-эзотериков выразительно передан глагольными повелениями: «Знать, сметь, мочь, молчать».

Тема молчания нередка в суфийских текстах. Так Евхадеддин Энвери (современник Низами) провозглашает[i]:

Молчание – сущность,

Равноценная бессмертному Богу.

Поэт-эмир Махмуд бен Йемин Васаф (современник Хафиза) более пространен:

Коль кто-то сыпет жемчугом в потоке слов,

Умён ему внимающий безмолвно.

Тем более молчание уместно,

Когда в себе те перлы ты сокрыл.

Однако у Тютчева призыв к молчанию – это не призыв к безмолвию, напротив, это – крик души о сложности самовыражения, о трудности взаимопонимания, о невозможности словами передать душевное состояние, об одиночестве, убежище души. Тютчевское стихотворение акцентировано на противопоставлении мира души, т.е. мира внутреннего, миру внешнему: как сердцу высказать себя, коль изречённая мысль ложна, как чувства и мечты уберечь от наружного шума.

В ярком поэтическом изложении «Silentium!’a» обращает на себя внимание, прежде всего, глубина авторского замысла, его сложная многогранность, оставляя вне поля зрения, как бы «за кадром» читательского восприятия, художественный приём, с помощью которого достигается столь сильное впечатление от первого знакомства со стихотворением. Уже последующие повторные прочтения и более подробный анализ текста обнаруживают, что необычайная динамика мысли передаётся через обилие глаголов. В лаконичном произведении всего сорок восемь знаменательных слов, из них более половины – глаголы и атрибутивные формы: двадцать пять (плюс наречие безмолвно, мотивированное глаголом «не молвить», «молчать»).

Сюжетные действия сменяются с кинематографической быстротой. Если бы стихотворение содержало только глаголы и атрибутивные формы, то сохранился бы связный смысл концентрированного эмоционально-напряжённого накала:

1-я строфа: Молчи, скрывайся и таи /…−/ Пускай / Встают и заходят / (Безмолвно), −/ Любуйся и молчи.

2-я строфа: Как высказать? / Как понять? / Поймёт ли, чем живёшь? / изреченная есть / Взрывая, возмутишь, −/ Питайся и молчи.

3-я строфа: Лишь жить умей, / Есть /..;/ оглушит, / разгонят, −/ Внимай и молчи!..

Противопоставление «внутренний–внешний» отражено в логике трёхстрофной структуры стихотворения.

В первой строфе поэт кого-то настойчиво убеждает молчать, таиться и скрывать свои чувства и мечты.

Но во второй строфе он отвергает эту мысль и задаётся справедливым вопросом, как же сердцу тогда высказать себя? Как тебя поймёт другой? Ответная речевая реакция того другого также неверно будет понята первым адресатом: «Взрывая, возмутишь ключи», и круг взаимного непонимания замкнётся: с одной стороны – «мысль изречённая есть ложь», с другой стороны, – неверно понятое изречённое слово порождает у собеседника ложную мысль! Вместо искомого контакта внутреннего мира с неким другим, находящемся извне, следует оглушающая тишина, взрыв молчания!

В третьей строфе поэт вновь не согласен с собой и возвращается к трудному решению первой строфы. Он предлагает довольствоваться миром своей души и молчать! Следует неожиданный вывод, эзотерическая формула пифагореизма: лишь жить в себе самом умей и молчи!

Нетрудно видеть, что строфы по своему содержанию находятся в последовательности, определяющей оппозицию последующей строфы по отношению к предыдущей, т.е. смысл второй строфы в конфликте с первой, третьей – со второй. А как же корреспондируются первая и третья строфы? Между третьей и первой строфами создались отношения: «оппонент моего оппонента – мой друг» (правило двойной оппозиции). Поэт наполнил эту логику, подтверждающим содержанием: первая строфа не спорит с третьей, а, наоборот, солидаризуется, находится с ней в полном единодушии и, даже более того, подпитывается её аргументами, то есть, первая строфа является смысловым продолжением третьей! В соответствии с авторским порядком строф после первой следует вновь прочтение второй строфы, за второй опять третья, потом по логике двойного оппонирования − опять первая и т.д. Такая структура инициирует бесконечность текста, т.н. кольцо. Для поддержания кольцевой структуры достаточно трёх строф. Их неостанавливаемое круговращение является аналогом беспредельности мысли. Слов в стихотворении мало, всего сорок восемь, но творческая мысль, их породившая, бесконечна: непрерывность образного мыслительного процесса несоизмеримо мощнее ограниченной дискретности слов, выражающих лишь какую-то частную конкретность, и никогда не сможет выразить мысль в полном объёме. Мысль изречённая есть ложь!

Гениальная интуиция композитора Альфреда Шнитке точно уловила понимание тютчевской идеи.

В примечаниях ко всем изданиям тютчевской поэзии сообщается, что на одной странице со стихотворением «Silentium!» Тютчев написал также и «Цицерон». Поэт изучал историю Рима, владел латинским языком, хорошо знал античную философию и сочинения Цицерона, переводил Горация. Мотивы раннего стихотворения «Послания Горация к Меценату» встречаем и в «Цицероне». Напрашивается, что первая строка «Цицерон’а»: «Оратор римский говорил…», могла бы стать подходящей преамбулой к стихотворению «Silentium!», а весь текст в целом – речью римского оратора, того же Цицерона. По крайней мере, стиль глагольного наполнения «Silentium!’a», позволяет предполагать, что стихотворение написано в манере ораторских речей. Цицерон, активный политический деятель Рима, не был последовательным почитателем каких-то одних философских взглядов. Он был близок и к стоикам, и к их противникам эпикурейцам, и к софистам, и пифагорейцам. В римской культуре Цицерон остался популяризатором греческой философии и с этой точки зрения являлся эклектиком. Стихотворение «Цицерон» – краткая героико-трагическая биография великого римлянина. Высказываются предположения, что «Цицерон» – результат впечатлений революционных европейских катаклизмов 1830 года. Может быть. Однако представляется, что связанное с ним стихотворение «Silentium!» создано под влиянием «Тускуланских бесед», одной из главных работ Цицерона. «Тускуланские беседы» (сочинение посвящено Бруту, будущему убийце Цезаря), своеобразная теория эвдемонии, способов достижения счастливой жизни. Поэтическое переложение отрывка из «Тускуланских бесед» встречаем у М. Ломоносова («Науки юношей питают…»). Влияние идей названной работы Цицерона о добродетельной жизни без радости ощутимо на формировании мировоззрения В.Жуковского. Известно, что Тютчев довольно резко реагировал против этих взглядов автора «Светланы». В одной из глав «Тускуланских бесед», в рассказе «Сновидение Сципиона», есть любопытная фраза спящего рассказчика (Сципиона): «Соблюдайте тишину, а то вы меня разбудите. Дослушайте до конца!». Фраза получила распространение в итальянской поэзии, упомянута в стихотворениях Строцци и Микеланджело и по названным первоисточникам была известна Тютчеву. В 1855 году[ii] он перевёл четверостишие Микеланджело «Молчи, прошу – не смей меня будить». Так вот: «Соблюдайте тишину…», или короче: «Молчание!», «Silentium!»!

 «Silentium!» не единственное стихотворение Тютчева, в котором воплощение поэтического замысла осуществлено с помощью изобразительных возможностей глагола. В стихотворении «Весенние воды», написанном в Мюнхене около 1830 года, «поток» глаголов-действий олицетворяет неотвратимое бурное наступление весны:

Еще в полях белеет снег,
А воды уж весной шумят –
Бегут и будят сонный брег,
Бегут и блещут и гласят...

Они гласят во все концы:
"Весна идет, весна идет!
Мы молодой весны гонцы,
Она нас выслала вперед!"

Весна идет, весна идет!
И тихих, теплых майских дней
Румяный, светлый хоровод
Толпится весело за ней.

Все глаголы (кроме одного) – несовершенного вида, они акцентируют незаконченность происходящего процесса. На сорок три знаменательных слова – четырнадцать глаголов, т.е. одна треть. Глаголы вводятся в текст стихотворного сценария по мере развития в природе интриги прихода весны. Первая строфа начинается с прелюдии сюжета. Весна ещё не наступила, но уже очевидны признаки её приближения: «Ещё в полях белеет снег», «белеет» – глагол, имеющий свойство быть видимым. Затем следуют звуки весны: «А воды уж весной шумят». В третьей строке к звуку добавилось движение: «Бегут и будят сонный брег». Строфу завершает эскалация весенних мотивов: «Бегут и блещут и гласят». Вторая строфа – триумф прихода весны: четыре глагола направленного движения: «гласят», «идёт», «идёт», «выслала». Глагол «выслала», единственный совершенного вида, утверждающий, что возврата к зиме уже не будет. В третьей строфе – окончательное торжество весны, выраженное также глаголами движения: «идёт», «идёт», «толпится». Последний глагол «толпится» символизирует финал: весна завершила вступление в свои права, её движение закончилось весёлой сутолокой в месте своего окончательного прибытия.

Поступь времени – постоянная тема в сознании и поэзии Ф.И. Тютчева. В каждой детали изменчивой природы поэт философски осмысливает быстрое течение времени. Глаголы – главные выразители этой темы. В стихотворении «Листья» (предполагаемая дата создания 1830, возможно по дороге в Россию или из России) движение времени олицетворено изменением состояния листьев в течение времён года.

Пусть сосны и ели

Всю зиму торчат,

В снега и метели

Закутавшись, спят.

Их тощая зелень,

Как иглы ежа,

Хоть ввек не желтеет,

Но ввек не свежа.

Мы ж, легкое племя,

Цветем и блестим

И краткое время

На сучьях гостим.

Все красное лето

Мы были в красе,

Играли с лучами,

Купались в росе!..

Но птички отпели,

Цветы отцвели,

Лучи побледнели,

Зефиры ушли.

Так что же нам даром

Висеть и желтеть?

Не лучше ль за ними

И нам улететь!

О буйные ветры,

Скорее, скорей!

Скорей нас сорвите

С докучных ветвей!

Сорвите, умчите,

Мы ждать не хотим,

Летите, летите!

Мы с вами летим!..

В каждой из четырёх восьмистрочных строф приблизительно равное количество знаменательных слов (19, 19, 16, 19). Все строфы состоят из двух полустроф, обозначаемых предложениями-четверостишиями. Первая строфа посвящена зиме: сонное течение времени, состояние анабиоза природы передано тремя глаголами настоящего времени и одним причастием: (хвойные деревья) торчат, закутавшись, спят, (их зелень) не желтеет. Первые два глагола и атрибутивная форма (в первой полустрофе) сообщают об отсутствии действий в природе, во второй полустрофе наличествует только один глагол, также информирующий об отсутствии изменений в состоянии натуры.

Суть первого четверостишия второй строфы – наступление краткого лета. Его описывают три весёлых глагола в настоящем времени: цветём, блестим, гостим. Во втором четверостишии лето завершается, чувствуется ностальгия о красном лете, теперь лето предосеннее. Его характеризуют также три глагола, но уже в прошедшем времени: (листья) были (в красе), играли, купались.

В первом полустрофе третьей строфы – плюсквамперфектная осень, т.е. состояние природы после лета: отпели, отцвели (противопоставление цветём в предыдущей строфе), побледнели, ушли. Во второй полустрофе время позднеосеннее неопределённое, вопросы риторические и вечные – что делать? висеть и желтеть? улететь!

В четвёртой строфе предзимнее время помчалось со скоростью буйного ветра, в строфе предлагается ответ на вопрос предыдущей строфы – спасение в бегстве. В первой полустрофе только один глагол: сорвите, во второй – семь (!!): сорвите, умчите, ждать не хотим, летите, летите, летим! Последний глагол звучит как, наконец, принятое решение.

Но! Времена года цикличны: после предзимы наступает зима, за четвёртой строфой следует первая. Текст закольцован!!

В тютчевской поэзии частым мотивом является замедление времени или даже полная его остановка, и тогда мир вступает в состояние безвременья, вечности. В ощущении этого состояния поэт отказывается от глагольного многословья, он оттеняет недвижение времени малым или полным неупотреблением глаголов. При этом наличествующие глаголы присутствуют в неопределённой форме или в настоящем времени. Ювелирно-точное обозначение процесса определяет индивидуальную уникальность поэтического мира Тютчева.

Так полной противоположностью жизнерадостного мажора «Весенних вод» является стихотворение «Осенний вечер» (написано также в Мюнхене в 1830 году, опубликовано в «Современнике» в 1840 году):

Есть в светлости осенних вечеров

Умильная таинственная прелесть:

Зловещий блеск и пестрота дерев,

Багряных листьев томный, легкий шелест,

Туманная и тихая лазурь

Над грустно сиротеющей землею,

И, как предчувствие сходящих бурь,

Порывистый холодный ветр порою,

Ущерб, изнеможенье – и на всем

Та кроткая улыбка увяданья,

Что в существе разумном мы зовем

Божественной стыдливостью страданья.

Стихи об одинокой усталой природе, об осени − поре наступления её немощи. Время застыло, быстросменяемых событий-вех не происходит, осень вошла незаметно. В её тихой неумолимой поступи есть зловещий блеск, на сиротеющей земле в предчувствие сходящих бурь близится разрушение. Природа встречает пору ущерба и изнеможенья мудрой кроткой улыбкой увяданья. Поэту дано видение божественной стыдливости её страдания за своё невольное бессилие. Знаки препинания, только запятые, задают внутреннюю сдержанную ритмичность. В стихотворении на сорок три знаменательных слова (как и в «Весенних водах»!) – звучат всего два глагола, оба несовершенного вида настоящего времени: «есть» и «зовём», плюс два причастия: «сиротеющая» и «сходящих». Второе причастие передаёт намёк на предстоящий уход «таинственной прелести». Ощущение осенней тревожности передают отглагольные существительные: «изнеможенье», «увяданье» и «страданье».

Некрасов восторженно реагировал: «Каждый стих хватает за сердце, как хватают за сердце в иную минуту беспорядочные, внезапно набегающие порывы осеннего ветра; их и слушать больно и перестать слушать жаль... Только талантам сильным и самобытным дано затрагивать такие струны в человеческом сердце...».

В стихотворении «Как ни тяжел последний час…» среди шестнадцати знаменательных слов всего два глагола: «следить, как вымирают». Настоящее время глагола «вымирает» подчёркивает непоколебимое постоянство угнетающей душу власти Времени. Стихотворение было написано 14 октября 1867 года на скучном заседании Совета Главного Управления по делам печати. Тютчев не вникал в обсуждения Совета, он был поглощён своими думами, вероятно, озабочен потускнением в его душе «лучших воспоминаний» о «последней любви», об Елене Александровне Денисьевой, скончавшейся 4 августа 1864 года. Поэт передал бумаге свою тревогу, и лист со стихами ему теперь более стал не нужным... Присутствующий граф П.Капнист случайно обратил внимание на оставленный текст и сохранил его.

Спонтанное рождение шедевра:
Как ни тяжел последний час —
Та непонятная для нас
Истома смертного страданья, —
Но для души еще страшней
Следить, как вымирают в ней
Все лучшие воспоминанья.

В другом стихотворении, «Вечер мглистый…», на двадцать пять знаменательных слов солирует только один глагол, завершающий текст эмфазой: «потряс!..». Время действия – настоящее. Мир в мглистом и ненастном застое. Надвигается угнетающая ночь. Душа замерла в ожидании худшего. Но где-то в другом времени есть мир утра, мир светлый и прекрасный, мир полный радостных звуков. В том мире живет певучая пташка, жаворонок, или, как говорили на Руси, вещевременник, вещатель времени. Неожиданно гибкий и резвый жаворонок случайно для себя оказался в чужом мире, в чужом времени, в мире Ночи. Его охватил ужас. Раздался смех безумья, потрясший душу поэта:

Вечер мглистый и ненастный…

Чу, не жаворонка ль глас?..

Ты ли, утра гость прекрасный,

Гибкий, резвый, звучно-ясный,

В этот мертвый, поздний час,

Как безумья смех ужасный,

Он всю душу мне потряс!..

Жить надо в своем времени! В стихотворении очевидны мотивы философии Якоба Бёме (1575-1624). Бёме не был удовлетворён простотой библейского объяснения создания Богом мироздания из хаоса. Философ вкладывал более глубокий смысл в акт Творения. Он придумал собственную модель Вселенной и утверждал среди прочих идей равноправие двух сосуществующих антагонистичных миров: Ночи и Дня. Увлекательные соображения Бёме были тщательно им детализированы, глубоко продуманы и оказали серьёзное воздействие на философскую мысль 17-19 столетий. Церковь не поощряла его учений, но во времена Реформации особых запретов на них тоже не было. Тютчев принимал философию Ночи и Дня. Им создано значительное количество замечательных поэтических текстов (т.н. «Ночной цикл»), в которых ощутимо влияние Я.Бёме. В стихотворении «Вечер мглистый и ненастный…» Тютчев усиливает восприятие двухцветного мироздания вводом антонимов, характерных для противоположных миров: мглистый – ясный, ненастный – прекрасный, мертвый – звучный.

В русской поэзии первой четверти 19-го века была модна романтическая тема Елисейских полей, рая для поэтов, Элизиума, жилища блаженных душ в представлении античной мифологии. У К.Батюшкова («Элизий», 1810) в Элизиуме сплошное блаженство, «всё тает чувством неги и любви». А.Дельвиг («Элизиум поэтов», между 1814 и 1819 г.г.) поселял в тихий Элизиум души только тех поэтов, которые, несмотря на мирские соблазны, оставались верными музе. У Тютчева более глубокий, более драматический контекст. Его стихотворение «Душа моя, Элизиум теней…» – грустная исповедь, обращенная к своей душе, которая так же, как и упомянутый жаворонок, оказалась в чужом времени и поэтому в конфликте с ним:

Душа моя, Элизиум теней,

Теней безмолвных, светлых и прекрасных,

Ни помыслам годины буйной сей,

Ни радости, ни горю не причастных, -

Душа моя, Элизиум теней,

Что общего меж жизнью и тобою!

Меж вами, призраки минувших, лучших дней,

И сей бесчувственной толпою?

В тексте «Душа моя…» причастие «причастных» −  единственный экземпляр атрибутивной формы глагола. В стихотворении полное или почти полное отсутствие действия. Течение мысли происходит на уровне медленной смены образов-слайдов. Ощущение движения достигается не изображением быстросменяемых кадров (как в «Silentium!’e»), а художественными средствами статичной фотографии: в образе-отпечатке только начало действия, зрителем-читателем домысливается его продолжение. Тютчев уловил неторопливость русской души, у которой во внешнем безмолвии скрыт внутренний драматический динамизм. Грамматически для достижения этого эффекта поэту оказалось достаточным употребление лишь отглагольных существительных, прилагательных и других слов, содержащих основу, воспринимаемую читателем как способность к действию. Например, буйный ассоциирует действие буянить, безмолвный - не молвить (молчать), минувший - миновать, бесчувственный – не чувствовать.

В 1842 году Афанасием Фетом было написано лирическое стихотворение «Буря на небе вечернем…». Сердитый шум моря, буря на небе вечернем ассоциируются у поэта с хором мучительных дум. В восьмистрочном тексте − ни одного глагола:

Буря на небе вечернем,

Моря сердитого шум –

Буря на море и думы,

Много мучительных дум

Буря на море и думы,

Хор возрастающих дум –

Черная туча за тучей,

Моря сердитого шум.

Тютчев несомненно знал это фетовское произведение. Его мотивы ощутимы в стихотворении «Волна и дума», созданном Тютчевым в июле 1851 года. В тютчевской «Волне...» также нет ни одного глагола, и также весь стихотворный текст составил одно предложение, и тоже присутствует персонаж под названием «дума», но у Тютчева «дума за думой» появились не как отклик на некое явление природы, а в качестве носителя глубоких философских размышлений:

Дума за думой, волна за волной –

Два проявленья стихии одной:

В сердце ли тесном, в безбрежном ли море –

Здесь – в заключении, там – на просторе,

Тот же всё вечный прибой и отбой –

Тот же всё призрак тревожно-пустой.

Две сходные стихии в разных мирах: одна стихия, стихия дум, в тесном сердце, в реальном мире человеческих страданий. Вторая стихия − отображение-двойник первой, её тревожно-пустой призрак, стихия волн в безбрежном море, в некотором бесконечном ноуменальном мире, безвременье которого подчёркнуто полным отсутствием действий. В нравственном плане лето 1851 года явилось тяжёлым испытанием для поэта: душа разрывалась между любовью к жене и омутом греховных чувств к молодой Е.Денисьевой. В строках ощутимы бездеятельная растерянность поэта, опасение принятия каких-либо решений.

Тонкий эстет, Афанасий Фет, назвал стихотворение «истинно прекрасным». Преклоняясь перед талантом Тютчева, он писал, что в «Волне и думе» есть «тайное сродство природы и духа или даже их тождество, как об этом говорит наш поэт на могучем языке своём». Данной уважительной фразой Фет признаёт поэтическое превосходство Тютчева.

Талант Фёдора Ивановича Тютчева обогатил русскую поэзию художественными приёмами в мастерстве употребления глаголов для передачи тончайших нюансов восприятия окружающего мира. Эти приёмы не прочитываются в качестве поэтических упражнений, как это можно понять у многих последователей Тютчева, а воспринимаются органически-цельным образцом высокого поэтического мышления.

Аркадий ПОЛОНСКИЙ,

Мюнхен

 


 

[i] Йозеф Хаммер-Пургшталл. (Joseph Hammer-Purgstall, 1774-1856) Gedichte der schöne Redekünste Persiens, mit einer Blütchenlese aus zweyhundert persischen Dichtern (Стихотворения прекрасного искусства красноречия персов из антологии двухсот персидских поэтов) / Wien. 1818. S.432. Подстрочник Вальдемара Вебера.

[ii] Зарубежная поэзия в переводах Ф.И. Тютчева/комм. Б.Н. Тарасова. М. 2004. С.310.



© Copyright.
Сайт о жизни и творчестве русского поэта, публициста, дипломата, учёного XIX века
Фёдора Ивановича Тютчева.
Пожалуйста, ставьте активную ссылку на сайт Tyutchev.ru.